Богемская Лиза

Флугбайль сидел как оцепенелый, перед зеницами все ходило хаосом; «Дьявольский танец», - молвило нечто в нем, и оба эти суесловия возникли видением кудряво бледных рун, как подписание к одноименной древней картине, веданной им однажды у торговца.

Он не мог сбросить глаза от худых, как у глиста, лап старухи в спадающих тёмных, с зеленым отсветом, гольфах; в ужасе желал было ринуться к дверям, но решительность оставила его еще дотоле, чем он поразмыслил об этом. Пережитое и настоящее воссоединились в нем в некую дикую явь, бежать от каковой он не имел сил; кто его знает, то ли сам он все еще зелен и та, что ныне танцует перед ним, вдруг обратилась из только что красивой барышни в чудовищный скелет с пустым ртом и взволнованными сморщенными глазами, то ли ее и его собственная младость отроду не бывала и токмо почудилась ему.

Эти плоские культяпки в заплесневелых остатках исхоженных сандалей, которые сейчас вертелись и топотали в ритм, - имели возможность ли они быть теми пленительными опорами, что когда-то пьянили его ум?

«Она их веками не снимает, по-иному кожица раскрошилась бы на ломти. Она дремлет в них, - мелькнул обрывок мнения, неудержимо оттёртый иным: - Как боязно, мирянин еще при бытие тлеет в незримом саркофаге Фатума».

Два раза он раскрывал уста и снова, не произнося ни слова, сжимал – было тихо.

– Лизель, –сказал он наконец, – Елизавета, тебе невыносимо плохо? – Блуждая по кухне, его взгляд стал на опустевшей деревянной емкости для варева. – Гм. Конечно. Елизавета, могу я тебе хоть чем-то оказать помощь?

В давние времена она принимала еду с керамики; содрогнувшись, он взглянул на грязную постель – гм, и… и грезила на дорогих кроватях.

Не отрывая от лика рук, старая дева неожиданно дернула лицом. Звонки были ее страждущие стиснутые вопли.